Joker (joker000) wrote,
Joker
joker000

Categories:

Transhumanism inc. Цитаты. Часть 11.

МИТИНА ЛЮБОВЬ

В юности Дима занимался нейропрограммированием.
Вернее, вяло делал вид. Серьезного таланта к компьютерной биологии у него не было, и уже на втором курсе стало ясно, что нового ГШ из него не выйдет.
Новый ГШ, впрочем, никому и не был нужен. Лучшие теоретики и практики чипирования давно прописались в банках и отлично справлялись со всеми вызовами эпохи – никого в свои ряды они не звали. Но молодым талантам давали крохотный шанс подняться до их уровня, и Дима честно его профукал.
Он получил диплом имплантолога и много лет работал в московской клинике, вставляя социмпланты и высасывая гематомы-побочки из серых русских мозгов. Как и все остальные врачи, он оптимизировал отчетность по процедурам (за это платили бонусы, и понятно было кто – но фонд «Открытый Мозг» нигде не упоминался).
За десять лет он вместе со всем поколением друмеров потерял идеалы, иллюзии и значительную часть волос: превратился сначала в Дмитрия, а потом и вообще в Дмитрия Мариновича. Все чаще и чаще молодые знакомые глядели на его залысины, на гусиные лапки вокруг глаз, на поколенческую кукуху с корабликами и айсбергами – и называли по имени-матчеству. Перспектив впереди не было.
Но тут, к счастью, случилось семейное горе. Дмитрий получил наследство.
Его родственников на сибирской ферме вырезали кочевые тартарены – закололи всю семью сделанными из кос пиками, нарисовали на воротах хозяйской кровью глаз и букву «З», сняли процедуру на кукухи и выложили ролики на Контактон, откуда их невозможно было выковырять никакой силой.
Кочевых потом разбомбили дроны претория – но тех самых или других, толком никто не знал.
Митя, впрочем, горевал не особо – контакта с дядей, племяшом и двумя бабками у него не было давно. Даже с Новым Годом друг друга не поздравляли. Погибшее семейство оставило после себя сложный баланс долгов и активов, обязательства по сельхозкредитам, молочную скотину (половину угнали тартарены) и барак, полный живых холопов. Последнее было случайностью: тартарены заперли их и честно подожгли, но перед этим долго шел дождь, и дерево не занялось даже от денатурата – а упорствовать в злодеянии у кочевых не осталось времени из-за дронов.
Можно было удаленно продать поместье, погасить долги и выручить прилично денег. Но на банку не хватало все равно. Зато появился шанс уехать из опостылевшей столицы на природу – все лучше, чем медленно загибаться в городе. Дмитрий уволился, продал свой березовый дуплекс и отправился в Сибирь. Через день после отъезда, бодро докуривая сигару, он шагнул из гиперкурьера на мокрый азиатский перрон.

Мужики – именно так их хотелось назвать несмотря на косметику и блинг – сипло читали на два голоса нейроречитатив категории «3Б», если не ниже:
– Я цветок мохнатый, пестик мой продолговатый,
Я со всей палатой наблюдаю за парадом,
Мы покажем миру, что такое наша сила,
мы заставим снова воссиять забытый символ…
От крэпа так и разило провинциальной безнадегой. Видно было, что кто-то (вероятно, станционный политрук) зарядил интим-вербалайзер правильными политическими лозунгами вперемешку с фиалками, розами и спущенными трусиками, чтобы не прижали за сводничество и воровство. Но самым жутким были эти скуластые рабочие лица, кое-как размалеванные под порок, эти мрачные ненавидящие глаза, пытающиеся жеманно улыбаться и подмигивать из-под очков. Клиентов не было все равно – зато с большой казенной телеги у выхода в город раздавали бесплатные благовония.

В ту же ночь Дмитрию приснился кошмар – толпа крашеных крэперов в чешуе и желтых перьях под дикую начитку штурмовала пулеметную точку на горе, а тех, кто бежал назад, косил другой пулемет. Во сне было понятно, что пулемет на самом деле один и тот же, а причина иллюзии – шарообразность всех земных смыслов и вечная русская вина перед каким-то мутным начальством (то ли местным, то ли мировым, то ли опять как с пулеметом).
Прошел месяц, и выяснилось, что не все так страшно.
Пулеметы молчали. Ну или максимум отгоняли кочевых тартаренов. Зато в уездном городке было Благородное собрание, где девушек учили играть на арфе – и даже работал астрономический кружок с телескопом. Главным центром гравитации в Благородном собрании были, конечно, не арфы и телескоп, а клуб с буфетом, куда съезжалось пообщаться и выпить хорошее общество.

В Благородном собрании собиралось много барышень и фем – и Дмитрий одно время заглядывался на них всерьез.
Нейролесби метили себя «дикхедом», или, как говорили в Сибири, «тыкомкой» – татухой с сисястым кентавром-единорогом. Символ расшифровывался просто «цисгендер, забудь». Долго смотреть на таких дев мужчине не рекомендовалось – заметив на шее или предплечье «тыкомку», Дмитрий сразу отворачивался и отходил от греха подальше. По московскому опыту он помнил, что бывает, если замешкаться.
Фемы, ориентированные на замужество, позволяли пялиться на себя сколько угодно, но намекали на полную семейную доминацию, что было ясно по их кукухам.
Дмитрий провел много дней, изучая девичьи ошейники в кисейных и атласных вырезах. Иногда он, не стесняясь, надевал смарт-очки: комбинации и сборки символов разъяснялись на специальном сайте «Грамматика Любви».
Самые молодые и привлекательные барышни носили черные фрумерские кукухи-юнисекс с анархистскими черепами и звездами, показывая, что противостоят мировой машине угнетения и лжи. Соблазнение фрумеров предполагало серьезные инвестиции, и Дмитрий в их сторону даже не косился.
Пару раз в собрание заходила милая и свежая девочка-лицеистка с золотыми и серебряными яблочками, означавшими «возможно все» – но она была дочкой банкира со второго таера, гостила у тетки, и уже по цене ее кукухи было понятно, что Дмитрия этим яблочком не угостят.
Барышни постарше носили феминитивные кресты с кружком внизу – таких кукух было больше всего. «Могила мохнатки», как называли их помещики-циники: присутствие феминитива означало, что фаллическая пенетрация допускается только для деторождения в законном браке.
Некоторые девушки надевали феминитив, чтобы выразить общее недоверие к биологическим мужчинам – или дать понять, что они тоже лесбиянки, но не хотят делать на этом акцент. Еще феминитив любили сердомолки, у которых он имел совсем другой смысл, но помещику, особенно захудалому, про них можно было сразу забыть.
Многие помещицы носили кукухи из серебряных фаллосов, замаскированных под рыбки, морковки и огурцы. Это, как объясняла «Грамматика Любви», означало, что контакт с мужчиной возможен, но его ждет нейрострапоновое возмездие за века привилегий и гнета. Таких помещики-циники называли «сверлильщицами» или «обществом Кнута и Пряника».
Их было больше всего: после тридцати-сорока лет почти каждая барышня добавляла на кукуху пару полированных морковок. В случае разведенной дамы, правда, фаллические эмблемы могли иметь значение трофея, указывая на нечто среднее между метафорической кастрацией и неиллюзорным разделом имущества.
Вдовы и замужние обожали серебряных и золотых богомолов, иногда с мужскими головами в лапках. Между типами богомолов существовали тонкие различия, но центральная мысль была ясна.
В общем, в Благородном собрании расцветало много фемных идентичностей – но для Дмитрия, с его небольшими средствами и отвращением к пассивному аналу, подходящих вариантов не просматривалось.
Было ясно, что брачным опытом русского помещика-цисгендера без баночных перспектив будут побои, глум и символические репарации за гендерное рабство. Наверно, это было справедливо. Но расшифровывать символические значения девичьих кукух Дмитрию надоело, и скоро он начал заглядываться на холопов и холопок.

По закону холопы должны были постоянно ходить в масках вне зависимости от эпидемиологической обстановки. Сами холопы не болели, но бессимптомно разносили вирусы, награждая ими хозяев. Или тоже болели, просто не жаловались.
Дмитрий, впрочем, предполагал, что обязательные маски ввели не из-за вирусов. Глядеть на улыбающееся лицо холопа было головокружительно – когда Дмитрий следил через камеру за хелперами, жрущими в стойле из корыта, его сердце замирало.
Молодые холопы походили на здоровых людей. Кожу десятилетних, близких к сроку утилизации, покрывала экзема и язвы. Но лица холопов были абсолютно счастливы и расслаблены, а глаза… Они сияли таким внутренним светом, такой невозможной любовью ко всему вокруг, что становилось почти больно.
На «Воздушном Слове» – религиозной программе для помещиков – регулярно напоминали, что у холопов нет душ. Вел передачу игуменитарий Максимилиан, прогрессивный научпоп в золотых ризах, покрытых рекламой дружественных сервисов. На клобуке владыки сиял феминитивный крест, сразу показывающий его отношение к главному внутрицерковному конфликту эпохи – так называемой схизме мужебожества.
– Человек есть тварь одушевленная, – говорил владыка, – он создан богиней и несет в себе образ создательницы. Холопы же суть твари бездушные, выращенные в рассоле сугубо для безмозглой работы – но имеют образ человечий, отчего смотреть на них бывает печально и тяжело… Происходит так оттого, что лица у них как у людей – и, когда холоп гримасничает, мы понимаем эту гримасу как человечью, то есть как если бы за лицом была душа, все эти чувства переживающая как мы сами… Выглядят они счастливо, но счастье их свинское, как у хряка, который жрет и не может остановиться. Человекиня так счастлива быть не может, потому что стоит выше в иерархии существ и несет в себе образ богический. Про зеркальные нейроны слышали? Вот тут они работают против нас, вводя в соблазн. Оттого хорошо сделали власти предержащие, что рыла их убрали под марлю…

Дмитрий знал, что старообрядческое крыло сердоболов считает холопов почти людьми – или, вернее, полагает людей почти холопами. Но серьезного движения за права хелперов не было даже в зонах «Америка» и «Европа»: производитель следил, чтобы у всех моделей была молочно-белая кожа.
Холопам и правда было лучше чем людям, даже когда работа ставила их в невыносимые для человека условия. Скорее уж следовало сострадать низкодопаминовому человеческому сумраку. Дмитрий убеждался в этом всякий раз, когда видел их улыбки. Хорошо, очень хорошо, что существовала команда «намордник!».
Холопы делали все сами – компьютер фермы вносил поправки в управляющий ими код в зависимости от погоды, спроса, урожая и надоев. Можно было лежать на печи и бессмысленно ждать смерти, как столько поколений русских помещиков…
Дмитрий думал так безо всякого внутреннего ерничанья – а как еще прикажете ждать смерти? Осмысленно, что ли? Он, как любой доктор, хорошо знал, что никакого смысла ни в жизни, ни в смерти нет. Но холопы даже в масках выглядели так, будто смысл этот существовал и был им известен.
Смерть холопа с лаптем сильно подействовала на Дмитрия. Так просто и лучезарно помереть мог, наверное, только полный идиот – или святой… После того, как дрон «Ивана-да-Марьи» поменял мертвого холопа на нового, Дмитрий все чаще стал вспоминать нарисованного на грузовой гондоле Толстого. О чем хоть тот писал?

Граф Толстой учил, что смысл жизни, ускользавший от философов и мыслителей из высших социальных каст, давно уловлен русским крестьянином – но не в виде некой умозрительной идеи, которую можно упаковать в слова и превратить в предмет дебатов, а в качестве простого и сердечного отношения к жизни, смерти и миру.
Смыслом жизни была сама жизнь, полная любви к другим людям и природе – такая, как у русского землепашца. Для подтверждения своих гипотез Толстой (как и Пушкин до него) искал близкого общения с крепостными. Об этом брошюра говорила весьма игриво, из чего Дмитрий сделал вывод, что «Иван-да-Марья» скрытно позиционирует сельхозхолопов как мультитул.
Все были в курсе и так. Но болтать об этом было серьезнейшим из дворянских табу, и Дмитрий, конечно, не рисковал лезть с подобными запросами в сеть с зарегистрированного сельхозкомпьютера.

Дмитрий точно знал, что дворяне блудят с холопками, и не мог понять, в чем дело – то ли это помещики такие свиньи, то ли сам он слишком уж брезглив. Заговорить на эту тему с кем-нибудь было не только стыдно, но и рискованно – легко могло кончиться пощечиной. Но разбуженная «Спящей Красавицей» плоть требовала своего все настойчивей, а собирать пивные крышечки и мастурбировать на Афифу, усваивая в процессе свежие либеральные директивы, было противно: все-таки он не нищий студент-полудурок, а поживший уже на свете консерватор-традиционалист.
Дмитрий старался отвлечься от мыслей о телесном низе любым способом – ездил на чипованой лошадке по речному берегу, рисовал картины в светлом кабинете усадьбы и даже сходил один раз в астрономический кружок.

Но еще интереснее было увидеть боевую станцию карбоновой эры, построенную три века назад – одну из знаменитых «орхидей на орбите». Над Сибирью как раз был виден метадрон «Lady G». Подкованный в истории Марат Маланьевич объяснил, что буква «G» означает либо масонское «Gnosis» либо написанное с большой буквы «Government», то есть «глубинное государство», как назывался в то время криптомасонский государственный уклад.
На взгляд Дмитрия станция выглядела непристойно и напоминала не орхидею, а шестиногую бабу, которая надела на себя множество спасательных кругов и присела помочиться, выпятив свой приватный орган навстречу наблюдателю.
Марат Маланьевич поднял увеличение и показал веселую надпись на одном из спасательных кругов:
YES ZEE[5] CAN!
Но дрон, развороченный прямым попаданием столетия назад, был мертв – «Lady G» ничего уже не могле.
Нервно смеясь, Дмитрий рассказал про почудившуюся ему шестиногую бабу. Марат Маланьевич даже обиделся за свои древности.
– Ну и ассоциации у вас, милый мой. Вы бы нашли себе девочку, что ли. Или крэпера. А то скоро у вас, извиняюсь, на керосиновую лампу вставать будет.
Дмитрий покраснел – Марат Маланьевич поставил диагноз верно. Керосиновые лампы в последнее время действительно возбуждали его женственным изгибом колбы. Даже шестиногая баба, которую он увидел на месте дрона, ухитрилась его взволновать.
– Где же ее найдешь, девочку, – вздохнул Дмитрий. – А крэперы только на станции. И такие, что в отцы мне годятся…
– Это не ко мне, юноша, – сказал Марат Маланьевич сухо. – Ко мне приходите, если вам про космос интересно. И не удолбанный, как сейчас, а в ясном уме и памяти. Я вам Юпитер покажу. Дело того стоит. А если вас разврат интересует, это к Васюкову или Аскаридзе.
– А кто эти Васюков и Аскаридзе?
– Помещики, – сказал Марат Маланьевич, – которые холопок тянут. Да-да, холопок. И не глядите на меня как крэпер на сверло. Если интересуетесь, они и вас научат. Но на вашем месте я не стал бы нырять в это болото. Только душу изнурите.
Дмитрий изобразил на лице высшую степень отвращения.
– Да что вы, – сказал он. – Я просто поинтересовался. Как вы могли такое…
В астрономический кружок он больше не ходил. Зато стал осторожно наводить в бильярдной справки про этих помещиков.

Сначала Дмитрий проиграл ему три боливара в дурачка. Потом, борясь с тошнотой, попрыгал вместе с ним на батуте в рекреационной зоне (это Васюков очень любил). И только после, нарезавшись с новым приятелем ликеров в буфете, решился поднять заветную тему.
– Как их, таких грязных, имеют, этих холопок?
Васюков засмеялся.
– Ты что, правда не знаешь?
Дмитрий виновато развел руками.
– Ну и невежда ты, братец. Сами по себе они не грязные и не вонючие, просто у «Ивана-да-Марьи» такой скрипт. Минимум лишних энергозатрат. Ты коров своих тоже не каждый день моешь, верно? Отмыть холопку – будет такая же баба, как в московском борделе.
– Да как я ее мыть буду? Она не даст. Уйдет опять в хлев, и все…
Васюков даже наморщился от такой дремучей невинности.
– Зачем же самому мыть? Заходишь в мракосеть. Идешь на чат-ветки «Ивана-да-Марьи», ищешь архив «Сельские радости». Я тебе напишу потом ссыль на бумаге, чтобы в почте не палиться. Находишь подраздел «хаки». Там прямо списки висят, выбираешь по названию, платишь боливарами. Стоит мизер. А библиотека огромная. Качаешь, инсталлируешь на сельхозкомпьютер и через свое прожигало ставишь ей на имплант.
– Так она ведь у «Ивана-да-Марьи» с гарантии слетит, – сказал Дмитрий. – Несанкционированный доступ. Они ее не заменят.
– Слетит, – кивнул Васюков. – Ну и что? Тело все равно заберут, а за новую доплатишь сорок процентов. А если совсем по-умному – знаешь как? Когда подохнет, раздави ей голову трактором, чтобы диагностику чипа не могли сделать. Тогда в первый раз точно заменят. Но по-любому экономия выйдет, если с живыми бабами сравнивать или крэперами.
– А сколько она потом жить будет?
– Да поменьше, чем стандартная, – пожал плечами Васюков. – Ты только смотри, чтобы с катушек не съехать. Она тебе всякие слова будет говорить, что любит, жалеет – надо помнить, что это не она сама, а скрипт… Некоторые реально с ума сходят. Не забывай, это просто мясо.
– Да я и не собирался ничего делать, – махнул рукой Дмитрий. – Интересно просто… Теперь буду знать.

А потом Дмитрий наткнулся на программу «Митина Любовь».
Она позиционировалась так: «летний отдых нервного молодого помещика, мучающегося вечными вопросами, под Музыку надвигающейся Революции; глубокая и волнительная чувственная гамма, которая затронет все регистры Вашего сердца. Чтение включено. Идеальный бэкграунд – лощина или овраг с кустами возле Вашего дома».
Заросший черемухой овраг как раз был на спуске от усадьбы к реке – и посторонних там не водилось.
Дмитрий несколько минут боролся с желанием нырнуть в сеть и узнать, что это за тезка нашелся у него в русском культурном наследии – и победил. Выяснять заранее ничего не следовало.
Реквизит «Митиной любви» был следующим: черная юбка, белая рубаха и платок, лапти, крапивный шампунь голова-тело, луковый ароматизатор подмышек. Кроме этого, в комплект входили ножницы, бритва для ног, гребень, красная лазерная указка и флешка с Музыкой Революции. Все можно было приобрести комплектом за ту же крипту с экспресс-доставкой.
Вот эта красная лазерная указка и склонила весы.
Дмитрию стыдно было покупать разврат-программу и скатываться в обычное помещичье свинство – в глубине души он до последнего верил, что удержится от греха. Но лазерная указка (почему непременно красная?) как бы превращала позор в смешное недоразумение, нечто почти приемлемое – покупку можно было объяснить не похотью, а веселым любопытством.
Дмитрий представил, как говорит приятелю-помещику – тому же Васюкову – под ликерчик:
– Ну ладно, думаю, бритва для ног. Это понятно. Шампунь тоже. Но лазер-то зачем? И не выдержал, прикинь…
И Васюков понимающе хохочет в ответ.
Это позволяло остаться в рамках – если не приличий, то хотя бы понятных и извинительных движений души… И, выдохнув, Дмитрий кликнул по ярлычку «Купить сейчас».
Двадцать боливаров списались из кошелька, и появился линк на программу. Она оказалась неожиданно увесистой. Прилагался короткий текстовый файл с инструкциями: дождаться реквизита, положить пакет в установленное место и «провести программирование импланта по прилагаемой схеме».
Еще через день дрон доставил реквизит – запечатанный пакет с черным треугольником на боку.
Перепрошивка импланта была незамысловатой процедурой.
На стене барака, где жили холопы, висел ящик с белой пластиковой панелью примерно на уровне человеческого лица. Официально он назывался «компостолб», потому что в больших хозяйствах программаторы ставили на специальный столб в центре двора. Сходство с «компостом» придавало этому слову густое сельскохозяйственное очарование. В обиходе же ящик-программатор называли «прожигалом».
Когда в программе холопа надо было сделать какую-то поправку в ручном режиме, хозяин садился за компьютер, запускал интерфейс «Крестьянки» (так называлась сельхозпрограмма «Ивана-да-Марьи»), вводил номер холопа и код требуемой модификации – и холоп тут же бросал свою работу, подходил к столбу и прислонялся лбом к пластиковой панели, после чего система вносила в имплант дополнительный скрипт.
Лавхак загружался в имплант точно так же. Следовало прописать его в директории сельхозпрограмм, присвоить ему код, указать его системе в качестве новой модификации и, после тревожных предупреждений о снятии гарантии, кликнуть по прямоугольнику «Продолжить Все Равно».
Сумку с реквизитом надо было оставить прямо у прожигала. «Обязательно сохраните оригинальную упаковку – Ваша будущая любовь узнает пакет по маркеру».
И вот это случилось.
Сонным майским полднем Дмитрий спустился к бараку и положил пакет с черным треугольником недалеко от программатора – прямо под темной подпалиной на стене, оставшейся от тартаренского набега.
Вернувшись в горницу-офис на втором этаже дома, он сел у окна и проделал все требуемые операции на компьютере. Некоторое время он колебался, какой юнит выбрать – Нюську или Нютку – и остановился на втором варианте из-за отсутствия свистящего звука в имени. Его палец задержался над клавишей «Enter» – а потом решительно врезался в ее черный прямоугольник.
Через минуту Нютка вышла из барака. Подойдя к прожигалу, она вынула из висящего рядом диспенсера гигиеническую прокладку, налепила на грязный лоб и прислонилась им к панели.
Она стояла так довольно долго, минут пять – и Дмитрий вспомнил, какого огромного размера был патч. Он стал уже волноваться, что имплант подвис, когда Нютка наконец оторвала лоб от панели, повернулась в его сторону – словно знала, откуда он на нее смотрит – улыбнулась и поклонилась в пояс. Затем подняла пакет с черным треугольником и убежала за барак.
Еще через пару минут Дмитрию на кукуху пришло сообщение:
«Ушла Мыться! Анюта».
Его потом дважды повторил веселый женский голос в ушной сеточке. Позывной – далекий звон колоколов – был из программы «Крестьянка», и Дмитрий догадался, что Нютка общается с ним через ту же сельхозпрограмму, через которую он ее проапгрейдил.
Через три часа Нютка снова появилась на дворе – и Дмитрий ахнул. Она отмылась, переоделась в реквизит, постригла волосы в какое-то грубое подобие каре – и выглядела теперь в своей черной юбке и белой кофте натуральной крестьянкой, молодой и красивой.
Дмитрий уже раскаивался в содеянном. Но как откатить апгрейд, он не знал – в инструкции про это не было ни слова. Нютка тем временем развила бурную деятельность – стала таскать сено с гумна куда-то в овраг.
«Интересно, – подумал Дмитрий, – а коммуницировать она теперь сможет? Ну-ка…»
Он послал сообщение в ответ на полученное:
«Зачем сено воруешь?»
«Строю Салаш».
Сначала он не понял слова «салаш» – но потом сообразил, что это, наверно, шалаш. Почему-то в текстовых версиях Нюткиных сообщений все слова начинались с большой буквы. Возможно, таким образом создатели программы хотели показать первобытное преклонение крестьянина перед Письменным Словом. Или просто не стали возиться с багом.
«Где строишь?»
«А в Овраге».
Грудной женский голос в ухе волновал, а после второго сообщения на экране мелькнули две эмодзи – сердечко и золотая монетка.
Дмитрий решил на время забыть о происходящем – но это было трудно. Сердце стучало как в пятнадцать лет. И холодным ветерком, почти забытым с той же поры, сладко поддувало под ложечкой.
Вечером от Нютки пришло звуковое сообщение.
– Барчук, значит, как темнеть зачнет, приходите нынче вечером в салаш! Только даром я не согласная…
Голос, прозвеневший в его ухе, был серьезным – и даже, как показалось Дмитрию, угрожающим. Возможно, это должно было передать волнение крестьянки, переживающей свое будущее падение – но не совсем понятны были слова насчет «даром не согласная». Игра подразумевала внутренние токены? Может, надо распечатать какой-то денежный купон, чтобы все было как в первоисточнике?
– А сколько тебе надо? – спросил Дмитрий.
– Пять целковых, – ответила Нютка. – Боливарами.
Дмитрий решил, что она шутит. Но, когда он сел за свой сельхозкомпьютер, чтобы перечитать инструкцию, его встретил мигающий треугольник с подписью:
ПРИЛОЖЕНИЕ «МИТИНА ЛЮБОВЬ» ОЖИДАЕТ ОПЛАТЫ
Только тогда Дмитрий сделал то, с чего нормальные люди начинают любую трансакцию – углубился в мелкий шрифт. Лицо его несколько раз менялось, а под конец он выругался не хуже московской лицеистки.

Теперь ему казалось, что он крутит роман с грамотной и хорошо информированной активисткой – правда, неясной политической ориентации.

– Из Сибири сообщают. Растет и крепнет военная промышленность Добросуда! На платформе «Зима-12» в настоящее время завершается строго секретная сборка боевого искусственного интеллекта на базе сорока тысяч китайских крэпофонов. Отечественное производство возрождается и дает политическому руководству все более весомые…

Хлоп-хлоп.

– В прошлый раз мы рассказывали про угнетающе роскошью дворцы, которые понастроил себе в баночном измерении генерал Судоплатонов. А сегодня поговорим про другого высшего сердобола – генерала Шкуро. Он оказался постоянным клиентом бутика «Базилио», где богатые баночники с верхних таеров временно получают возможность стать котами и кошками. По слухам, генерал посещает бутик на регулярной основе…
– В этой связи многие AI-блогеры когнитивностью в два и три мегатюринга вспоминали фразу из записных книжек Антона Чехова: «статский советник, оказалось после его смерти, ходил в театр лаять собакой, чтобы получать 1 р.; был беден». Генерал Шкуро богат настолько, что нам с вами даже сложно представить – поэтому, наверное, он не лает за кулисами, а мяучит котом в бутике «Базилио». Стендап-юмористы уже отметили, что генералу Шкуро нет надобности отдыхать в подобных заведениях – все человеческое он и так давно…

Хлоп-хлоп.

– Как вы думаете, бро и сис, зачем мы до сих пор носим кукухи? Мощности сегодняшних имплантов вполне достаточно для выполнения всех номинальных функций системы «кукуха-имплант-огменты», включая даже генерацию визуальных образов. Кукуха как бы и не нужна. Нам объясняют, что производство кукух и смарт-очков как микростатусных символов – слишком прибыльный и налаженный бизнес, чтобы свернуть его просто так, но в этом ли причина? Похоже, ответ наконец найден.
– Принято считать, что фонд «Открытый Мозг» подсвечивает только распознанные кукухой слова, а наши мысли остаются для системы секретом. Но любая вербальная артикуляция – даже мысленная – сопровождается латентной мышечной активностью. По сообщениям свисткодувов, технологии слежения «TRANSHUMANISM INC.» способны распознавать не только речь, но и вербализованные в неокортексе мысли – через регистрацию легчайших напряжений речевых мышц и голосовых связок.
– Кукуха служит именно для анализа латентной мышечной артикуляции горла и гортани, что в сочетании с постоянным имплант-анализом паттернов возбуждения коры позволяет распознавать ключевые темы внутреннего диалога и отслеживать его со средне-высокой вероятностью. Таким образом, «Открытый Мозг» эмоционально подсвечивает наш внутренний диалог не только все время бодрствования, но даже во время REM-фазы сна, что дает «TRANSHUMANISM INC.» беспрецедентный контроль над всеми аспектами внутренней жизни человека.
– Не по этой ли причине зеркальные секретари высших сердоболов так любят высокие стоячие воротники – и носят свои партийные кукухи поверх кителя? С другой стороны, высшие сердоболы живут сами знаете где, а шила в банке не утаишь… Примечание. Эта конспирологическая теория метится в сети тремя оранжевыми восклицательными знаками и зачищается как крайне недостоверная…




#Пелевин Цитаты из всех романов Виктора Пелевина.
Tags: #Пелевин, transhumanism inc, Пелевин, цитата
Subscribe

Posts from This Journal “transhumanism inc” Tag

promo joker000 december 16, 2016 21:00 43
Buy for 10 tokens
Абадонна, - негромко позвал Воланд, и тут из стены появилась фигура какого-то худого человека в темных очках. Эти очки почему-то произвели на Маргариту такое сильное впечатление, что она, тихонько вскрикнув, уткнулась лицом в ногу Воланда. - Как изменилась Москва, - произнес рокочущим голосом…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments